написано 16-09-2008 02:01            

Они подошли ко мне вдвоем. Когда мы учились еще на первом курсе. Халед Большой и Халед Маленький. Халед йеменский и Халед афганский. Халед Таха и Халед Ахмед. Говорил Халед Таха (йеменский, длинный). Понятно, с акцентом, но заученными фразами. Акцент передавать не буду. Сложно на бумаге передать ближневосточный акцент. Гортанный, со смягчением согласных и заглатыванием гласных.
- Мы не будем сдавать деньги на подарки женщинам.
- Почему?
- Потому что в мужской день нам они ничего не подарили. Тебе только подарили.
- Слушай, Халед. - я улыбнулся дружелюбно, как только мог - Мужской день - это праздник только нашей, Советской Армии. А женский день - международный. Вы же в советской армии не служили?
- И ты.
- И я. – пришлось согласиться мне - Но после института буду лейтёхой запаса. Советской армии. Так что, давайте, как договаривались по пятёре и я еду девкам за подарками.
Халед Большой что-то сказал Халеду Маленькому, развернулся и пошел к столовой. А Халед Маленький, с секунду помявшись, вытащил из кармана джинсов мятую синюшнюю пятёрку и протянул мне. И я положил её в свой карман к своей пятёрке. И через час уже бродил вдоль прилавков магазина «Людмила», что на Садовом у «Курской-кольцевой». Проклиная свое прошлогоднее поступление в «женский» экономико-статистический институт. Где в каждой группе на трех пацанов приходилось по двадцать-тридцать барышень. Которым для нормального подарка пацанам-одногруппникам на двадцать третье февраля (в виде того же пузыря трехзведочного армянского конька) каждой было достаточно для «сброса» тридцати копеек. Ну на крайняк - полтинника. А вот пацанам, чтобы сделать более менее достойную ответку на Восьмое марта, надо было сбрасываться бабками немереными. И даже не по пятёре. Но больше пятёры, если не получаешь степуху и каждый день засаживаешь «почтовый» родительский обеденный рубль на курево и три кружки розливного в пивнаре-автомате на Смоленке… Больше пятеры, ну никак не получалось. Я имею в виду нас - совстудентов. Потому как перед «интуристами» неразрешимых вопросов с дензнаками не стояло. Степуха не зависимо от результатов сессии плюс выплаты посольства и вот уже в границах отдельно взятого института третий мир уверенно обгонял на повороте развитой социализм. По уровню жизни и доходам на душу населения.
В нашей группе училось двадцать пять барышень. А об карман мой терлись ровно тысяча копеек. В двух синюшно-бумажных эквивалентах. То есть на подарок одной барышне вышло ровно по сорок копеек. Поэтому, тупо пошлявшись вдоль прилавков «Людмилы» я вышел на Садовое. Перешел его. И дошел до первого книжного магазина. Где по деньгам с подарком каждой барышне и обрисовался полный ажур.
В канун восьмого марта девки-одногруппницы получили от нас с Халедом Маленьким по брошюре с трудом Эф Энгельса «Анти-Дюринг» (восемь копеек) и шариковой ручке (тридцать две копейки). И очень обиделись...

- Дозорная лёжка - Рублёв, Баженов! Остальным - отбой! - сипанул комгруппы капитан Славчук. Хотя мог не cипеть. Мы с Бажеком и без него знали, что сегодня в ночь дозорить очередь наша. Ведь за пятеро суток, что мы пасли караван все «двойки» кроме нашей уже отдозорили.
- И чтобы в очередь мне не спать? Ясно?
- Ясно, товарищ капитан. – ответил Бажек.
И Славчук начал отползать к своей лёжке, уже обустроенной связистом Корольком. Чтобы не пропустить связь с комполка. Лично с комполка. Которого неделю назад аж из Москвы предупредили о неполном служебном соответствии. После того, как двух проверяющих из Союза грохнули духи Гамербека. В духане, где они приценивались к паре монтановских комбезов для своих жен. Средь бела дня. В самом центре Акалибада, нашпигованным царандоем и нашими патрулями. И комполка уже на следующий день доложил в дивизию о том, что минимум через неделю будет знать точную дислокацию базы Гамербека. После того, как в свою очередь начполкразведки доложил ему о караване. Том самом, что мы и пасли по перевалу уже пятые сутки. Идущим согласно докладу начполкразведки на базу Гамербека. В составе двенадцати духов с нашими АКаэСами за плечами и восьмерых под завязку навьюченных мулов.
- Ну и чего… - начал старую песню Бажек, посасывая между словами фильтр незажженной сигареты - Ну выведут они нас к базе… Ну и чего…
- Ничего… Старлей доложится, наши запеленгуют, а потом по квадратам с воздуха накроют.
- С нами накроют, да? - продолжал гунявить Бажек - С нами, с нами… - сам же себе и ответил.
- Бажек, у вас в вашем долбанном Кирове все такие заёбистые?
- А у вас в Челябе вашей всем всё по барабану? - Бажек выдернул фильтр из губ и сунул сигарету за ухо - Нет, ну не жопа, а? Два месяца до дембеля и такая бескозырка.
Он тряхнул головой и сигарета из-за уха выпала прямо ему в ладонь. Снова соснув фильтр, Бажек продолжил:
- А если бы не весна сейчас была, а зима? Безо всякой «зеленки». Как бы мы их тогда пасли? Ну вот ответь мне, ответь.
- А если бы у бабушки был…
Вообще-то Бажек был чувак классный. Правильный чувак. За полтора года, что я с ним кентовался ни на одной «боевой» не киксанул. Красавчиком он был на «боевых». И из всей нашей группы у него одного было сразу две «Красных Звезды». А то, что всегда гунявил перед «боевой» или «спецухой» - так это, как он сам всегда признавался по укурке, исключительно от нервов. И к нервам его я давно привык.
- Кто первый в отбой?
- Да спи. Я сейчас от расстройства все-равно не вырублюсь. - Бажек вновь вставил замусоленную сигарету в заушье и перевернулся на живот - Бляшкин рот… Из-за двух долбозвонов и такой шухер встал.
- Говорят у кого-то из них батя в Генштабе отдыхает. Поэтому и встал. Всё. Спокойной ночи, шурави.
Перекатившись на правый бок и поджав ноги, я закрыл глаза. И ночная «зеленка» запела мне колыбельную сводным хором всей своей фауны. А уже через секунду Бажек меня растолкал.
- Подъем. А то массу лица расплющишь, и ни одна телка на гражданке не даст.
- А сколько… - одурело прохрипел я.
- Два ноль семь потчевать изволили. Семь минут - это, считай, тебе от меня доппаек.
- Ушли?
- Да уже минут сорок назад. Только чего-то без музыки сегодня.
Каждый ночной привал духи начинали с хавчика. А потом, оставив у костра кого-то одного, шоблой выдвигались вдоль гряды. К ближайшему кишлаку или горному озерку. И возвращались спустя часа два-три с бурдюками полными воды. Погремев ведрами и напоив мулов, они отбивались. Вставали в пять. Молились. Снова поили мулов, метали хавчик и трогались с места. Мы жили по их распорядку.
- Одно не могу понять… - Бажек длинно и желтозубо зевнул - Как это они рассчитывают, чтоб и стояк для ночевой и вода обязательно где-то рядом?
Я глянул в бинокль. Оставленный с мулами дух сидел лицом к костру и спиной к нашей «зеленке». По правую руку от него лежал калаш. По левую - играли в отблесках огня металлические панели корпуса бундесового двухкассетного «Грундига». Обычно в это время суток динамики его выдавливали в ночь что-то заунывно-дутарное, разливавшее по мозгам уже привычное за полтора года «кто вы здесь и зачем». В каждой афганской песне из услышанных за это время грезился мне лишь этот вопрос. Вопрос ответа на который знать я не хотел. Там не хотел.
Дух же тем временем, достав из кармана кассету, вставил её в магнитофон. Щелкнул кнопкой. И…
…по ночному перевалу… кто-то, одетый по гражданке, сидя на борту БээМПухи… сам собой… без конвоя… добровольно… проехал в Магадан... А потом под звук колокольчика… взмыленные кони, тянущие сани с ездоком одетым в дембельскую парадку… оттолкнувшись копытами от черной вершины… уплыли в звездное небо… А потом на обочине… между дорогой и «зеленкой»… четверо в форме царандоя долго расстреливали в упор капитана Славчука… обнимавшего, как свою невесту огромный букет из эдельвейсов… необычайной красоты… А потом…
А потом я понял, что сошел с ума. Ровно за два месяца до той минуты, когда должен был войти в свою комнату и первым делом нажать на кнопку «пуск» родной старенькой «Весны». Чтобы услышать того, кого не слышал почти два года. Но почему-то до срока услышанного здесь. Из душманского «Грундига». Вспоровшего своим голосом чужую ссученную ночную тишину и мой рассудок. Обутый в череп, обтянутый сверху завшивленным уставным «ежиком»…

Весна еще в начале,
Еще не загуляли,
А уж душа рвалася из груди.
Но тут приходят двое
С конвоем, с конвоем -
«Оденься! - говорят - И выходи»!

- О! А эту я не слышал. Точняк, как братуху младшего забирали.
- А?
Я повернулся к проснувшемуся Бажеку.
И заплакал.
Заплакал обо всём, что выставила мне эта блядская жизнь за два последних года. От маминых глаз после того, как меня зачеркнула закрывшаяся дверь военкоматовского ПАЗика до Гарика Китайцева, Лехи Семёнова, Толика Лехмана и Славки Буданова, полмесяца назад сгоревших до головёшек в подорвавшемся на противотанкушке БэТээРе...

А с насыпи мне машут пацаны…
Не увозите меня из весны!

Минут через десять к нашей лёжке подполз связист Королёк. Запыхавшийся. С улыбкой на лице.

Я зароюсь в землю, сгину в одночасье,
Кто бы заступился за мой возраст юный,
Влезли ко мне в душу, рвут её на части,
Только б не порвали серебряные струны…

- Короче. Связь была с полком. Накрыли Гамербека. СУшками под ноль отбомбили. Вчера еще. И базу и кишлак, что рядом. Второй караван, оказывается, к нему был. По другому перевалу. И группа наша вторая за ним. Они еще позавчера к базе вышли. - Королёк улыбаться перестал - А на связь гады полковые только сейчас вышли. Дырочки, падлы, небось, обмывали. Так что двое суток, считай, порожняк пасли.
И сразу, без перехода, кивнув в сторону духа у костра, «Грундига» и Высоцкого:
- Тоже торчите?
- Тоже. И чего теперь? – спросил Королька Бажек.
- Да ничего. Валим.
- Домой?
- Домой потом. - Королек снова кивнул в сторону духовской стоянки - Сначала вон их, когда с водой вернутся. А чего у тебя с глазами-то, Рублев?
- С недосыпу. - ответил за меня Бажек - Ты ж у нас связист. Костяра белая. Ночами не дозоришь.

Что же это, братцы, не видать мне что ли
Ни денечков светлых, ни ночей безлунных,
Оборвали душе мне, отобрали волю,
А теперь порвали серебряные струны…

Никто другой это быть не мог. И я окликнул по имени. И дух, резко обернулся. И оказался Халедом Маленьким. И Халед узнал меня. И совсем не удивился. И выключил магнитофон. И, не вставая, сказал:
- Ты старый стал.
- А ты, как был.
- Наше солнце всех чужих стариками делает.
- Ты же у нас учился, чего ж тогда с ними?
- Когда вернулся, в Кабуле работал. Потом земляк приехал. Сказал, что брата с отцом расстреляли.
- За что?
- Гамербек в кишлаке нашем прятался. Две ночи. Всех мужчин расстреляли. А ты здесь почему?
- Заблудился. Вот на Семёныча голос к тебе вышел.
- Один?
- Один.
- А я не один. Уходи. Скоро вернутся все.
- Пока, Халед.
- Пока.

В тот день общага справляла обычное воскресное похмелье. Беспенным жигулевским. Из трехлитровых банок, залитых в КПЗ. Так мы называли ближайший к общаге пивнарь-автомат у станции метро «Киевская». Киевский пивной зал. А сокращенно - КПЗ. На вертаке в нашей комнате Пугачиха пела про «Айсберг». Это был любимый пласт пермяка Гоши Цыплёнкова - одного из двух моих сожителей по триста девятнадцатой комнате. Другим сожителем был Лёлик Учуватов. Из Ижевска. Их, сидящих, за столом, на котором одна из трех кэпэзэшных банок была уже пуста я и увидел, когда размежил свои похмельные очи.
- Оборзела салажня под самый корешок… - Лёлик полутрезвым взглядом оценил мои потягушки и махнул долгий глоток беспенного прямо из банки – Морфлот, по тебе плачет, Червонец. Навзрыд.
- Или стройбат… - поддержал Лёлика Цыпа. - Старшие товарищи уже за пивком метнулись, а молодняк их усилия по ликвидации похмелья даже в хер собачий не ставит.
- Салажня… Даже не ставит… Куда не ставит?
Пригостившего Халеда Маленького я увидел последним. Потому что сидел он на стуле прямо за моей головой.
- Ты, Халед, этого не запоминай. Без надобности тебе это. А Червонец пусть запоминает. - Толик налили пива в стакан, передал его Халеду, а тот мне - Когда пизданут из института в армейку, хоть чего-то знать будет.
- Типун тебе, Лёлик… - не отрывая головы от подушки я аккуратно припал к стакану и в три глотка освободил его от беспенного - Вы с Цыпой за меня уже отслужили. Хоть у кого-то в комнате чердак должен быть на месте. Правильно, Халед?
Халед кивнул. А потом повторил вслух слово «чердак».
- Так. Всё. – между тем вдруг поднял восстание Лёлик и встал из-за стола. – Цыпа, скажи "гудбай" своей шалаве. Семёныча ставить будем.
Лёлик встал на колени перед своей койкой, пошарил под ней рукой и извлек на свет пласт Высоцкого. Новый. Тот самый первый пласт-гигант. С фоткой из «Кинопанорамы» на конверте. И тогда, осенью восемьдесят первого - недоступный как девственная плева королевы курса Люськи Мошкаревой.
- Откуда, Лёлик? – ошеломлённо выдавил я.
- На Калине вчера взял. У «Мелодии». За червонец. Мать прислала на говноступы новые для зимы, а у меня еще старые в поряде.
Лёлик подошел к вертаку, по голосу Пугачихи пьяно шваркнула игла, и айсберг в океане сразу растаял, слившись волнами.
- Госцена - два пятнадцать, а рвут, сучары, в пять раз. - Лелик снял с вертака пласт Цыпы и бережно поставил свой - Вчера еще хотел послушать. Только когда пришел вы уже в хламину были.
- Только грязи не надо… - вяло обиделся Цыпа за себя, меня и свергнутую с вертаковского Олимпа Пугачиху - Ты всего за полчасика на с Червонцем догнал. А потом и перегнал. И вырубился, между прочим, первым.
- Не вырубился, а культурно отошел ко сну. Просто потому что устал на рожи ваши пьяные зырить. - Толик аккуратно опустил иглу на пласт - Так. Всё. Продолжаем культурный опохмел и слушаем…
И мы слушали. Напрочь забыв про опохмел и беспенное из КПЗ. Потому что почти все песни на пласте никто из нас раньше не слышал. А когда пласт кончился, непьющий Халед как-то деревянно встал со своего стула, подошел к вертаку и переставил пласт на начало. И снова мы слушали. И когда во второй раз Владимир Семенович пообещал, что обязательно вернется весь в друзьях и мечтах не позднее, чем через полгода, мы еще с минуту или две молчали. Под потрескивание иглы, вхолостую скребущую гладкую безпесенную дорожку пласта. А потом Халед заморожено спросил:
- Кто этот?
- Высоцкий. - ответил Халеду Цыпа.
- Вы-соц-кий… - так же заморожено по слогам повторил за Цыпой Халед.
И уже через год говорил по-русски почти без акцента. А чуть раньше стал своим на всех музыкальных толчках, где можно было разжиться кассетами или катушками с песнями Семёныча. От Ваганьково до Ленинских гор. Французский же «Натянутый канат» у барыги на Ленинском он купил за двести «березовых» чеков. Переплатив, как минимум, вдвое.
Халед с кальяном, я со стаканом и срывающийся с каната циркач… Или камнем лежащая на дне совсем не жёлто-битловская субмарина… Или чувиха, прощенная тем, кто впрягся за неё с другом Валюхой против восьмерых беспредельщиков… Или… Или… Или… Сто дней и вечеров, а может двести. А может и все триста на пару оттягивались мы в халедовской комнате под Владимира Семеновича. И кончилось все тем, что меня все-таки отчислили из нашего «женского» экономико-статистического. За непосещаемость и хвостяру по матстатистике. Ровно за полгода до диплома. Аккурат под осенний призыв. И я решил валить в родную Челябу. Чтобы уходить в ряды из крепких объятий малой Родины. И Халед провожал меня на вокзале.
- Пил, пил. Как ты пил. И умер. Тебя из-за этого в армию. А он бы сколько еще написал если бы не пил.
- Да может если бы не пил, вообще ничего бы не написал. - я воткнул в горло «из ствола» оставшуюся четверть пузыря и поставил в ноги освобожденную от краснухи тару - Хотя кто теперь знает. Главное, что есть то, что есть. И мы от этого торчали. И не только мы. И будем торчать всю жизнь. Всю, понимаешь?
- На! Вчера купил. - Халед рывком достал из пакета французский пласт с бородатым Семёнычем на обложке и вложил мне под мышку - Для тебя.
- Да ты чего, душман… - к горлу подкатило что-то влажно-соленое - Он же двести колов стоит, не меньше. - я протянул пласт в обратку Халеду - Не надо… Сам слушай.
- Надо. Ты слушай. Себе еще куплю. А тебе такой никогда не купить. Гол перекатанный.
- Голь, Халед. Голь. С мягким знаком. Перекатная голь.
Я положил подарок Халеда на сумку. Грохнули буфера. Мы обнялись.

Вернувшиеся с водой духи даже не успели напоить своих мулов. Группа отработала их за десять минут. Или за пять. Всех. Вместе с лошадками.
И лишь трассеры моего АКаэСа штопали ночь своими стежками много выше заданной цели.

Если бы я был человеком.

Но человеком я не был уже два года.
Поэтому и мой АКаэС работал строго по цели.

Магнитофон я нашел метрах в пятнадцати от мертвого Халеда. Он был цел. Если не считать простреленной посередине ручки для переноса. Я поднял его и смахнул рукавом с динамика белый ошметок чьего-то мозга. Это увидел Славчук.
- Давай, Рублёв, давай. К измене Родине еще и мародерку хочешь пристегнуть?
- Ну какая измена, товарищ капитан? - улыбнулся в глаза Славчуку Бажек - Ну увидел кореша давнишнего, спустился к нему, поговорили. И чего тут такого? Про группу же нашу он ему ничего не сказал? Не сказал. - между фразами губы Бажека в жадный засос целовали фильтр третьей за десять минут сигареты - Вот если бы Рублёв сказал про группу нашу и кореш его всех бы духов своих упредил - другое дело. А так вот же - лежат себе все, отдыхают. И кореш рублёвский тоже.
- Вот в особом отделе дружок твой это всё и расскажет.
К Славчуку подошел связист Королёк.
- Товарищ капитан, а в мешках-то всех, которые на лошадках, мука одна.
Я присел на корточки и ткнул пальцем в кнопочку с буквами «play».

Отставить разговоры!
Вперед и вверх, а там…!
Ведь это наши горы –
Они помогут нам!
Они-и-и помогут нам!

Да нет, Владимир Семёнович. Ошиблись вы тогда. На перевале. Не мои это были горы, а Халеда. Вот пули две в его голове были мои.
И даже если не мои, то всё равно – МОИ…

написано 17-09-2008 11:17            

А по содержанию – вспомнился мне один конкретный случай.

написано 17-09-2008 12:22            

Главное, помните - если человеку говорить все время, что он плохой, он таким и станет. А если молодежи говорить постоянно, что она ленивая, глупая да еще и пропойная, проколотая - так оно и будет. Зачем поднимать искусственную панику? Думаете, ВВ было бы нужно, чтобы сидел народ и вздыхал: "Ах, молодежь не любит Семеныча!" Тем более если это не соответствует фактам.

Извините за резкость, но уж очень надоело это брюзжание...

А рассказ очень понравился - интересный, и, главное - литература

написано 17-09-2008 21:59            

«И лишь трассеры моего АКаэСа штопали ночь своими стежками много выше заданной цели.
Если бы я был человеком.
Но человеком я не был уже два года.
Поэтому и мой АКаэС работал строго по цели».

Смысл я, конечно, понял, но что-то неладно, мне кажется, в согласовании фраз. Грамматически первая должна быть в сослагательном наклонении, но два «бы», конечно, нарушили БЫ художественность текста и уменьшили Бы остроту последующией фразы. Поэтому «бы» появилось только во втором предложении. Получилось очень художественно, остро, но 1-я и 4-я фразы, формально, противоречат одна другой.

Такой приём используется в литературе не раз. Впервые я встретил это у Генри, но не думаю, что он был первым. Каплер, в «Двое из двадцати миллионов», рассказал о судьбе героев ПОСЛЕ войны, а когда читатель наконец вздохнул облегченно, показал второй, трагический вариант.
Несколько вариантов одного события описал и Высоцкий в «Где центр». А в рассказе Ильи оба варианта появляются в соседних фразах, отсюда ощущение противоречия.
Я не судья и не редактор. Дело автора – прислушаться или нет. Законное авторское право.

написано 18-09-2008 01:10            

Ох, Любитель... (смайлик) "Никогда, никогда ни о чем не жалейте..." (А. Дементьев и два смайлика)

написано 18-09-2008 16:17            

Я читаю всё, что Илья публикует на форуме. И со всей откровенностью могу сказать, что считаю его произведения большими работами НАСТОЯЩЕГО Мастера. Честное слово, не кривлю душой.

Блистательный язык, чУдные образы, замечательная драматургия... Читая его рассказы, попадаешь внутрь самих событий, по-настоящему сочувствуя и сопереживая героям.

написано 19-09-2008 22:01            

Данута, я же вас нормально попросил - не надо развивать мой постинг. Да пусть Высоцкий будет кем угодно - не надо за меня дописывать и домышлять. Я не про Высоцкого написал, а про Кулички. Вы как всегда абсолютно ничего не понимаете. Если так дальше пойдет, то я напишу рассказ "Высоцкий на луне"( по мотивам сказки-фантазии Ноколая Носова. Поведаю всему миру о том, что Neil Alden Armstrong, который ступил на поверхность луны 20 июля 1969-го года увидел там Высоцкого, сидяшего в окружении тау-китянок и играющего на гитаре. Перед Высоцким стояла открытая бутылка "коленвала", два стакана и заливные потроха в глиняном горшке. По правую руку сидела Марина, а слева пританцовывала Нинка-наводчица. Американский астронавт торопливо подошел к Поэту крикнул "Nevermore!". Немного не смутившись, Великий Поэт остановил пение и слегка покачиваясь со стороны в стороны продекламировал "И вот они пришли сказали ; "Здрастье"...".
Я могу 12 глав таких написать, но у меня к вам, Данута, большая просьба - пожалуйста попробуйте понять, что собеседник пишет. Просто диву даюсь, какая вы недогадливая и не собразительная.

написано 19-09-2008 22:56            

Не слишком ли много чести для меня? Мне кажется много. И это утверждение очень хорошо иллюстрирует слова о поверхностности мышления. Только не Дануты, а автора этой МОЩНОЙ сентенции.

П.С. А я-то смотрю чего-то всё слишком тихо. Ну что ж, видимо пришло время - теперь пора бы и "многониковому" объявиться с подсчетом орфографических ошибок.

П.С.С.В дальнейшей дискуссии по поводу бредового поста "о роли личности и писаний Ильи Р. в истории и смерти Куличек" участия не принимаю.
Данута, и Тебе настоятельно рекомендую то же самое.

написано 20-09-2008 12:57            

"Дорогой их "писатель"! Разрешите уличить Вас во лжи. Разрешаете?
Итак, но новом форуме Вы написали, что я "слежу за отсутствием "фактажа" в Ваших "рассказах".

многониковый

С НОВОГО ФОРУМА

Илья Р.

Марк, ну а в театр-то когда Дыховичный пришел? Это же как-то, видимо, можно узнать. И если год этот (опять же если я не ошибаюсь) семидесятый просто может сноску какую-то сделать во избежание наездов олкушей и пр.?

Марк

Дыховичный на Таганку пришёл в 1969 году, что близко к 1968-му. А олкушей всерьёз воспринимать - это себя не уважать.