написано 02-03-2007 19:46         

В безразличии народа к правозащитникам - вина все-таки не только самих правозащитников. Тут, вероятно, сыграла роль и хитрость советского руководства, сумевшего "замкнуть" их на защиту в основном друг друга.

написано 04-03-2007 12:58            

[Это сообщение изменил Aleksandr Babenko (изменение 04-03-2007).]

написано 15-03-2007 12:55         

«Голгофа» Олега Щербакова

Каждый художник, большой ли, не очень, но главное истинный, – это целый мир мыслей, страстей, эмоций, созидательной или разрушительной энергии. Олег Щербаков – настоящий художник и поэт, и живёт он с оголёнными нервами, словно включенными в сеть высокого напряжения.
В Тель-Авивской галерее «Шорашим» – большая и первая за 30 лет жизни в Израиле персональная выставка Олега Щербакова, которую автор назвал «Голгофа». На ней представлены его работы 1962-2006 годов.

Соединение русской дворянской крови отца с еврейской матери и очень непростой характер породили «взрывчатую смесь», так осложнившую его жизнь и творчество. Нонконформизм, неумение и нежелание приспосабливаться к общепринятым «правилам игры» определили жизненные пути и духовный мир юноши. Казённую рутину и официоз, господствовавшие в школе и институтах, в советском искусстве той поры органически не принимал. Несмотря на очевидные успехи в живописи, Олег в своё время отказался от подготовительного курса Строгановского Высшего художественно-промышленного училища и пришёл во Всесоюзный научно-исследовательский институт реставрации, где занимался у таких мастеров, как А.Зайцев, В.Филатов, О.Лелекова. Признанная во всём мире русская школа музейной реставрации – это и репутация, и высший уровень профессиональной квалификации, и замечательная специальность на всю жизнь. Огромное, можно сказать решающее значение имели для Олега поездки на русский Север – в Кирилло-Белозерский, Ферапонтов, Соловецкий монастыри. Эти неизгладимые впечатления и любовь к природе северных земель, древнерусскому каменному и деревянному зодчеству, русской иконе остались навсегда.
И в России, и тем более в Израиле Олег Щербаков стоит в стороне от художественной жизни, работает, что называется, для себя. В выставках не участвует, отвергая унижающие достоинство искусства законы и самый дух этих «рынков», как идеологического, так и коммерческого.
Уже в ранней молодости определилась основная сфера творческих интересов Олега Щербакова: искусство и поэзия. На самые жгучие вопросы современности он ищет ответы в исторических судьбах России, нравственной и философской проблематике религии, искусства, литературы. Зреет и крепнет уже не врождённая и интуитивная, но осознанная любовь к родной земле, русской культуре и русской природе. Переезд в Израиль в 1976 году означал радикальную смену жизненной и творческой ситуации. И снова реставрация даёт Олегу возможность сохранить свою независимость – духовную, творческую, материальную. Пятнадцать лет жизни он отдал реставрационным мастерским Иерусалимского и Тель-Авивского музеев. Такие его многотрудные работы, как реставрация античной статуи Адриана или картины М.Готлиба «Судный день», стали событиями в истории израильской реставрации. В 1991 году Щербаков уходит из музеев и с тех пор занятие реставрацией он сочетает с интенсивной и плодотворной работой в живописи, графике, поэзии.
Живописных произведений у Олега Щербакова немного. Начиная с ранних натюрмортов, в них наглядно выступают свойственные художнику качества: ясность мысли, собранность и концентрация творческих и собственно исполнительских усилий, нетерпимость к приблизительности и небрежности, внимание к технике и технологии живописи.
Образный строй картин значительно усложняется в зрелых работах Олега Щербакова: выразительном и глубоко аналитическом «Автопортрете» (1981), сложносочинённых композициях, соединивших жанр натюрморта с элементами портрета и пейзажа. Основные качества индивидуальной манеры художника неизменны, но в соответствии с новыми задачами растёт и живописное мастерство, обогащаются выразительные средства, композиция, а главное содержательный контекст этих своеобычных произведений. Так, в «Натюрморте с красным скорпионом» (1988) за изображением драпировки, кувшина, старинных фолиантов, альбома русской иконописи возникает чёрная плоскость, а на ней портрет Владимира Высоцкого и вид Кирилло-Белозерского монастыря, имитирующие чёрно-белые тоновые фотографии. Песни Высоцкого и его поэзия, исполненные предельной искренности, пронзительной боли за Россию и её народ, раз и навсегда покорили Олега ещё в 1960-е годы, и с тех пор эта тема красной нитью проходит сквозь его творчество. В другом натюрморте с альбомом и кистями художник также использует приём коллажа, но на этот раз появляются фотографии отца и матери Олега, а также Варлама Шаламова, судьба и книги которого символизируют историческую трагедию России.
«Россия. Трубный глас» – один из графических триптихов Олега Щербакова. В центре купол Надвратной церкви Кирилло-Белозерского монастыря с завершающей его фигурой архангела Гавриила с трубой. На его фоне изображения двух старух и одного мужчины; слева ещё одна старуха, справа то ли мужик, то ли зек в ушанке и стёганой фуфайке. Эти морщины, скулы, выступающие над впалыми щеками, натруженные жилистые руки, глубоко запавшие светлые глаза, взгляд которых обращён и к нам, и внутрь себя, – образ народной муки и страдания и в то же время душевной стойкости, нерушимости нравственных устоев. Не лица, а лики мучеников и страстотерпцев! Особый аспект темы открывается в начертанном справа посвящении Варламу Шаламову. И здесь же строки из «Слова о полку Игореве», связующие историческое бытие с современностью: «В трёх водах топлено, в трёх кровях купано, в трёх щелоках варено, чище мы чистого...»
Главная тема «Трубного гласа» возвращает нас к триптиху «Храм» (1990-1991). Настежь распахнуты изъеденные ржавчиной ворота церковной ограды, а за ними руины храма, разрушенного, заброшенного, загаженного. И в вышине, словно мираж или знак негасимой надежды, возносится башня строящейся шатровой церкви. С этим видением, представшим перед застывшим в воротах человеком, перекликаются фрагменты величественного кремлёвского собора и Спасской башни, возникающие в правой части триптиха. Глубинная идея произведения раскрывается в его образно-тематической структуре: справа – повёрнутый оголённым затылком к зрителю человек, рука которого судорожно, с огромным напряжением тянется за краюхой чёрного хлеба на дощатом столе, слева всё тот же зек в ушанке и телогрейке, с белёсыми невидящими глазами. Где спасение? В белокаменных храмах церквах и соборах на крови, в тех незримых храмах, которые человек воздвигает и хранит в своей душе? Снова и снова задаёт себе художник вопрос, которым мучились и терзались лучшие умы России, и его голос звучит отчаянием и болью.
«Милосердие» (1990) – так обозначил Олег Щербаков образную мысль ещё одного триптиха, посвящённого памяти Норы, любимой сестры художника. На первый взгляд, это жанровые сцены из российского быта. В центре северная деревенька – улица, бревенчатые срубы, изгороди, деревья... И плотник, инвалид с одной рукой, выстругивает крышку гроба; рядом старуха и мальчонка с буханкой хлеба. Скорбную мелодию неожиданно, и брутально нарушают два деревенских парня, пристроившиеся на лавочке с водкой и стаканами и наглыми ухмылками на лицах. Конфликт ещё более обостряется в правой части триптиха. Городская окраина, обшарпанные развалюхи, отвратительные крысы прямо на тротуаре – знак страшного одичания, снова два пропойцы, утратившие человеческий облик. Злобными взглядами провожают они босого человека с гробом на плече. Возникают как бы разные измерения, которые не могут и не должны совместиться: мир морального и физического загнивания, распада личности, беспредела и мир душевной чистоты и благородства, сострадания и милосердия к людям. А в левой части самое страшное, что можно себе представить, – калеки с культями рук, истощённые и больные, и эти калеки – дети. Дети России, дети эпохи войны против чужих и своих, лагерей – нацистских и сталинских, эпохи, отмеченной зловещими отблесками голода, эпидемий, Чернобыля. Вдали возвышаются стены Соловецкого монастыря, русской святыни, кощунственно превращённой в печально знаменитый СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения, один из «островов» архипелага ГУЛАГ. Распятие в центре триптиха, Соловецкая обитель слева, «Праведник», – назовём его так, – на московской окраине и портретное изображение Владимира Высоцкого, бьющего в набатный колокол, вносят иные интонации и переводят изобразительное повествование в другой регистр.
Каждый из триптихов, о которых шла речь, – самостоятельное, завершённое произведение, но в совокупности они прочитываются как части одного изобразительного повествования. Решительно отвергая эстетику, а точнее, антиэстетику модернизма, Олег Щербаков остается верным классике мирового и российского искусства, русской реалистической школе, опирающейся в свою очередь на безусловный профессионализм и академическую методику рисунка. Парадоксальность творческой ситуации заключается в том, что эту систему художник использует не в русле унылого натуралистического правдоподобия и не ради самодовлеющей иллюзорности, но для выражения далёких, как правило, от натурального видения образных и пластических идей.

написано 02-06-2007 08:46            

(подробности: http://www.tattoo-collection.kiev.ua/ru/index.php?p=galery )

написано 06-06-2007 19:31         

<<...постучался к нему в дверь. Мне повезло - Володя оказался дома. Я оставил ему папку с работами и свой паспорт: «Если посчитаете, что это интересно и паспорт действителен - позвоните». Он позвонил мне буквально через час: «Паспорт посмотрел. Подлинный. Есть пяток минут. Давай срочно приезжай ко мне">>

Читая это, я недоумевал: зачем Златковскому было оставлять свой паспорт, а Высоцкому удостоверяться в его подлинности?

Перелистал вчера двухтомник 91 года. Там - графика Златковского и его статья с рассказом об этом же:

<<Так и не осмелившись впереться татарином в квартиру, сунул пакет рисунков: "Вот мой паспорт. Если будет интересно - позвонИте..."
На следующий день знакомый голос: "Паспорт изучил. Не фальшивый. Есть пяток минут. Давай сюда!">>